Избранное:
Просмотры:
Осенняя скидка до 15 процентов

Любовь Божья

Мир в самом его происхождении обязан любви Божией: человек при самом его создании явился сыном любви Божией. Отсюда все бытие мира и вся история человечества есть проявление любви Божией. Но не было момента в истории, когда бы любовь Божия проявилась полнее, сильнее, выше и нагляднее, как в момент смерти Богочеловека на Кресте: мир не знал бы любви Божией в ее наивысшем совершенстве, если бы не видал Креста Господня; здесь она во всем блеске своего беспримерного смирения. В сознании только такой любви Божией все тяготеет к Богу и не может не тяготеть. Отсюда и Крест есть средоточие мира духовного и исторического. А если это так, то Древо Креста, это орудие искупления и воссоединения всего рода человеческого с Богом, без сомнения, есть истинное «древо жизни». Этот взгляд становится непоколебимо твердым, когда положительно известно, что понятие о «древе жизни» было изначальным достоянием религий Древнего Востока — ассиро-вавилонской, индийской, персидской и еврейской, — так же, как учение о Кресте Христовом, как «древе жизни», дарованном Искупителем, стало достоянием всего христианского Востока и Запада.

Мысль о «древе жизни» возводит наше воспоминание далеко назад, в глубь веков, даже до начала бытия человека, к тому «древу жизни», которое насадил Бог посреди рая.

По сказанию книги Бытия, человек первозданный лишился райского «древа жизни» и самым лишением этим вынужден был ожидать иного, даже лучшего для него.

Эта надежда на лучшее, вместе с сознанием глубины падения и с мыслью об Искупителе, имеющем насадить райское «древо жизни», превосходно выражена в картине Burne Jonesa «Прародители у райского древа жизни»: Адам, сложивший длани рук в молитвенном жесте, и Ева с двумя детьми, из коих маленький Каин у ног матери, а малютка Авель на левой руке ее. Вся группа проникнута чувством глубокой скорби, но не отчаяния: наоборот, обращая взор к «древу жизни», прародители созерцают Искупителя, распростирающего объятия страждущей за них и спасающей их любви. Внизу, на стрельчатой арке, надпись: In mundo. pressuram. habebitis. sed. confidite. Ego. vici mundum., что в славянском переводе значит: в мире скорбни будете: но дерзайте.

Мысль о «древе жизни» сохранялась в разных представлениях о нем в роде человеческом всегда, а в избранном народе еврейском в особенности.

Памятники о «древе жизни» дошли до нас из глубины древнейших времен. Так, известно, что на многих барельефах и цилиндрах Ассиро-Вавилонии, особенно в южной ее части, на нижнем течении Тигра и Евфрата, очень нередко встречается изображение некоторого таинственного и священного древа. По всем признакам, однако, это — «древо жизни». Понятие о «древе жизни», несомненно, было достоянием древних халдеев. Самое древнее досемитическое название Вавилона на туземном языке было Tin-tir-ki, что буквально значит «место древа жизни». Самое изображение «древа жизни», как видно по памятникам, несомненно, было священным и представляло высокую эмблему жизни вечной, райской. На изображениях это древо окружается божественной обстановкой и религиозным почитанием. Так, на одном ассирийском барельефе из дворца Нимруда (Немврода, древнего Калаха), находящемся в Британском музее, изображено «древо жизни», охраняемое окрыленными гениями. Иногда над таким деревом помещается символическое изображение парящего бога (Ассура), — перистый диск, над которым иногда бывает бюст человека. Такая же эмблема изображается не только на барельефах ассирийских дворцов, но часто и на цилиндрах, как вавилонской, так и ассирийской работы, — всегда при одинаковых условиях и, очевидно, с важным значением, именно как важный религиозный символ.

Такое дерево, являясь символом вечной жизни, между прочим, помещается на саркофагах с эмалированным фоном, относящихся к последним векам халдейской цивилизации, после Александра Великого. Они открыты в Варкахе, древнем Уруке.

Изображение «древа жизни» у ассиро-вавилонян было предметом религиозного почитания (культа). Так, на памятнике ассирийского царя Асшурах-иддин, известном под названием «Черный камень лорда Абердина», открытом в Вавилоне, изображение представляет жреца, который воздает поклонение священному дереву: оно, как кумир, помещается под кровлей храма; над ним — кидар, или прямая тиара, украшенная многими, параллельно наложенными парами рогов. За жрецом находится еще изображение священного дерева большого размера, а за ним — жертвенный бык.

Имея в виду изображение парящего божества (Ассура) над «древом жизни», Дж. Роулинсон признает его символическим и объясняет так: это дерево представляет собою женское божество хтонического характера и олицетворяет собою жизнь вообще и плодородие в частности. Иначе говоря, союз «древа жизни» с парящим над ним божеством пластически представляет божественную космогоническую чету (мужское и женское начало в образовании мира), — как в религии греков Уран и Гея олицетворяют небесный свод и земную почву с ее растительностью; или — как у финикиян и вообще в Ханаане Бел и Ашера, или Астарта — богиня плодородия.

Есть свидетельство о «древе жизни» и даже о культе его в религии Зороастра у древних персов. Религиозные писания персов говорят о некотором дереве Хом, которое называют главою всех деревьев: оно почитается у них древом бессмертия; сок его при воскресении дает людям жизнь. Это дерево — род кустарника, который растет в Персии, и похоже на тамариск. Оно употребляется при всех значительных жертвах и само было также предметом почитания, которое воздавалось ему огнем и водой.

Подробное свидетельство о «древе жизни» находится в иудейской апокрифической письменности еще до Рождества Христова. Именно — в «Книге Еноха». Писатель в своем сказании о путешествии по небу и земле указывает на юге земли седьмую гору, состоящую из великолепных драгоценных камней, а средний из них подобен седалищу-трону, окруженному благоуханными деревьями. Между ними есть и «древо жизни», коего запах не может равняться ни с каким другим; его листья, цветы и самое древо (ствол) вечно не увядают; плоды его прекрасны, но они похожи на плоды пальмы (финики). На вопрос путника об этом дереве Архангел Михаил дает ему такое известие: «На этой Святой и Великой Господь Слова, вечный Царь, будет иметь Свой трон, когда Он сойдет на землю, чтобы посетить ее благом. И этого дерева с драгоценным запахом никому не позволено касаться до времени Великого Суда. От его плодов дана будет жизнь избранным.

Таковы смутные предания о «древе жизни» и представление о нем вне истинной Церкви Божией.

Мысль об истинном «древе жизни» в ее чистоте сохранилась только в истинной Церкви Божией — в Ветхом Завете, ибо здесь она поддерживалась многочисленными знамениями и прообразами истинного «древа жизни», именно — Креста Христова.

Многочисленные ветхозаветные прообразы Креста, как «древа жизни», прекрасно раскрывают писатели древней христианской Церкви. Впервые это делает св. Иустин, философ и мученик. Райское «древо жизни» он прямо объясняет как символ Христа и эту символику стремится провести через всю историю Ветхого Завета, имея в виду Крест Христа; при этом он берет во внимание дерево во всех его видах, как ветвь, посох, дрова. Он говорит: «Под деревом Бог явился Аврааму у дуба Мамврийского; с посохом в руке Моисей во главе народа перешел море; при посредстве посоха из камня пробил ключ живой воды; в Мер- ре кусок дерева, брошенный в горькую воду, сделал ее сладкою; жезл Аарона, произведший цветы и плоды, назнаменал его первосвященником; с деревом, которое растет при источнике и приносит плод во время свое, Давид сравнивает праведника: как ветвь от корня Иессея, должен был родиться Мессия, по пророчеству Исаии».

1 2

Таково, по Иустину, значение дерева, как орудия в деле спасения и как символа Крестного Древа. Подобный ряд знаменательных действий приводит и другой писатель Древней Церкви, Юлий Фирмиан, и отчасти восполняет Иустина. «Из потопа, — говорит Юлий, — род человеческий спасся посредством деревянного ковчега; Авраам возложил дрова на плечи своего единственного сына. Закон Божий был вверен деревянному ковчегу, и т. д. И все это для того, — говорит Юлий, — чтобы через все это, как через известные ступени к древу Креста, достигнуть спасения человека». Еще позднее св. Иоанн Дамаскин, обнимая мыслью всю предварительную историю Креста Христова, говорит: «Древо жизни», выращенное Богом в раю, предызображало драгоценный Крест; ибо как чрез древо пришла смерть, так чрез «древо жизни» должно было даровать и воскресение. Затем Дамаскин приводит те же прообразы Креста, как Иустин и Юлий.

Всех их повторяет потом Феофан Керамевс, архиепископ Тавромении (XII столетия), в проповеди на празднике Воздвижения Креста, причем райское «древо жизни» он объясняет как пророчество о Кресте: «Когда Бог при создании мира насадил рай на Востоке, «древу жизни» Он повелел расти посредине Эдема; чрез это, говорит Феофан, он как бы с высоты всем наперед возвещал, что будет посреди земли насаждено древо Креста, приносящее плод жизни». Подобным образом рассуждает Фома Аквинат и др.

Но из всех прообразов «древа жизни» в Ветхом Завете особенно глубоко знаменателен седмисвечник, собственно в виде древа, и притом масличного, с семью ветвями и семью светильниками на них. Семь — священное число полноты; семь светильников с негасимым огнем и образ света и теплоты, или — просвещения и спасения, а вместе и образ высшей, духовной, полной и вечной жизни9. Этот образ Пророки раскрывают применительно к Лицу Мессии. Исаия говорит о Мессии под образом ветви, выходящей от корня древа (т. е. рода) Иессея, на которой почиют все семь даров Св. Духа (Исаия. Гл. II, ст. 1 и сл.). Захария созерцает Мессию также под образом плодоносной ветви и говорит, что это «муж, имя которому Отрасль» (Захария. Гл. 3, ст. 8; 4, 1—14). Как и где будет выращена эта божественная «Отрасль», говорит пр. Иезекииль: «Так говорит Господь Вечный: так, Я возьму ветвь с вершины высокого кедра. и возращу ее на горе высокой и возвышенной. На высокой горе во Израиле Я возвращу ее, чтобы она дала ветви и приносила плоды и стала великолепным кедром, и чтобы обитали под ним всякие птицы и все крылатые, чтобы они обитали в тени его ветвей.» Соответственно этому и евангелист Иоанн в Откровении созерцал Христа среди семи светильников, т. е. вместе с его ветхозаветным прообразом, следовательно, как Мессию, исполненного всеми дарами Святого Духа, как Просветителя и Спасителя, как Источника полной, духовной и вечной жизни.

При таком взгляде понятно, что в истинной Церкви Божией мысль о «древе жизни», опираясь на символы, твердо сохранялась и оставалась в ее чистом виде, как мысль о спасении через Мессию-Христа, и представление об оном не отождествлялось с самыми символами, как-то было вне церкви, у ассириян, персов, послепленных иудеев и пр.

Итак, райское «древо жизни», как и целый ряд символов Ветхого Завета, было прообразом Креста. И Крест действительно является истинным «древом жизни». Ведь Христос мог умереть и иным образом: Он мог быть свержен со скалы, побит камнями, усечен мечом, как Иоанн Креститель, и т. п.; но Он умирает именно на древе и дает жизнь миру. Христос, как Искупитель, умирая на Кресте, победил смерть и даровал жизнь — в любви Своей. А потому и для искупленных Крест есть знамение не только страданий и смерти, но и жизни. Следовательно, Крест Христов есть видимое «древо жизни». Эту мысль прекрасно выражает песнь воскресного канона: «Древо процвело есть, Христе, истинной жизни: Крест бо водрузися, и напоен быв кровию и водою от нетленнаго Твоего ребра, живот нам прозябе». Вот почему отношение понятия «древо жизни» ко Кресту, а вместе название и изображение Креста «древом жизни» в Церкви Христовой, как в литературе, так и в искусстве, встречается очень рано и в Греческой и в Латинской церкви.

Как известно, в IV столетии было обретено подлинное древо Креста Господня. Во второй половине этого же столетия жила Макрина, сестра Григория Нисского, который в описании ее жизни, между прочим, рассказывает: когда она умерла, то на теле ее нашли железное кольцо, которое она постоянно носила при своем сердце; кольцо было внутри пустое и содержало часть «древа жизни», между тем снаружи было выгравировано знамение Креста. Такое название находится и в греческих надписях на многих драгоценных крестах, которые сооружены позднее византийскими императорами. Один, первой половины X столетия, находящийся теперь в Вейльбурге, содержит посвящение императоров Константина VII Порфирородного и Романа I, которое начинается так: «Бог распростер руки на «древе жизни» и чрез него источил Свою силу». Другой, первой половины XII столетия, в настоящее время ч Венеции, посвящен Искупителю императрицей Ириной, супругой императора Алексея Комнена, когда она была близка к смерти. Надпись начинается так; «И сие приношу я Тебе, наконец, уже приблизившись ко вратам преисподней, как Божественный дар посвящения «древу жизни», на котором Ты предал Дух Свой Отцу и окончил страдания, которые перенес с такой твердостью».

Затем название Креста «древом жизни» рано встречается в церковной письменности, особенно в проповедях и преимущественно на праздник Воздвижения Креста. Так, Андрей Критский называет Крест «древом бессмертия», «животворящим древом». В проповеди Иосифа, архиепископа Фессалоникийского, на тот же праздник Крест называется «корнем жизни» и пр., в многочисленных песнях богослужебных канонов и т. п. Так же называется Крест и в Латинской церкви в многочисленных гимнах, начиная со второй половины IV столетия11. Название Креста «древом жизни» на самом древе Креста встречается в древнейших памятниках и Русской Церкви. Таков Крест Преподобной Евфросинии, княжны Полоцкой, 1161 года. На перекрестье его вложена часть древа Креста Христова, покрытая шестиконечным крестиком, а около него сделана надпись «| дрио жнвотьное». Весьма примечательно, что на углах перекрестья изображены четыре евангелиста в таком порядке: сверху вниз — аг. Иоанн, аг. Матфей, аг. Лука, аг. Марк, чем ясно выражается определенная мысль, что Церковь Христова и Апостольская в основании своем имеет Крест — «древо жизни». Этой идее вполне отвечают и многие лицевые изображения, а именно, кроме Спасителя, Богоматери и евангелистов здесь изображены: Архангелы Михаил и Гавриил, ап. Петр и Павел, св. София и Евфросиния, св. Иоанн Златоуст, Василий Великий, первомученик Стефан, великомученики Георгий, Димитрий с крестами в правой руке и Пантелеймон, т. е. представители всей новозаветной Церкви Христа, как члены Его тела, как ветви одного животворящего Креста.

Само собой разумеется, если понятие «древа жизни» было перенесено, и так конкретно, на самое древо Креста Христова, то, конечно, и самый Крест должен был принять с внешней своей стороны такой или иной вид дерева. В этом отношении делу послужило искусство. При этом самому искусству должны были благоприятствовать обстоятельства своего времени, как при постепенном раскрытии самого учения о Крестном древе, так, соответственно тому, и при развитии церковного искусства. В церковном искусстве

одновременно существовали изображения как «древа жизни», так и Креста в виде древа — с ветвями, цветами и плодами.

Изображение Креста собственно в виде «древа жизни» в церковном искусстве, судя по памятникам, явилось очень рано и стояло, несомненно, частью под влиянием памятников древнейшей эпохи искусства восточного, частью под влиянием чистой библейской аллегории.

Известно, что между ассирийскими изваяниями, которые теперь находятся в Королевском Музее в Берлине, есть два из Нимруда которые содержат изображение «священного дерева». Оно стоит меж двумя окрыленными гениями, которые в одном случае с человеческой, а в другом с орлиной головой, причем каждый в поднятой правой руке держит кедровый орех, а в левой ведро; таким образом они совершают моления с огнем и водой. Дерево имеет стройный ствол, расчлененный узлами, наверху с кроной, наподобие семилиственной пальмы; оно кольцеобразно убрано листьями и цветами, которые со стволом и меж собой соединены сетью связок. При другом таком дереве, на другом памятнике, те же гении, с человеческой головой, но без орехов и без ведер. Одно из подобных и наилучших изображений «древа жизни» имеется и на сассанидской вазе IV века, в Кабинете Древностей, в Париже. Дерево с листьями и плодами стоит меж двумя львами, которые поставлены впрямь, как те гении. Такова же золотая ваза с изображением «древа жизни» на ее эмали, находящаяся в ризнице аббатства св. Маврикия в Валлисе, также персидско-арабского происхождения; она подарена калифом Гарун-аль-Рашидом Карлу Великому, а им — аббатству св. Маврикия. На нем также древо с двумя львами впрямь.

Эти и подобные им и другие предметы, поступая в церковь, естественно нашли в ней свое применение. Вот почему-то же изображение «древа жизни», с двумя львами при основании, нашло себе место и в скульптуре храмов: так, в церкви в Мариньи и пр. В других случаях, при изображении «древа жизни» являются и львы, и змеи; так, в скульптуре на арках в соборе города Хура (в Швейцарии): здесь ствол дерева наподобие колонны, от которой вверху с обеих сторон разделяются ветви, свитые в виде спирали, и оканчиваются широкими троечастными листьями, внизу, с обеих сторон дерева, сидят два льва, обращенные головой в противоположные стороны, с высунутыми языками. Вверху над деревом две змеи, свившиеся и кусающие свои хвосты. Это — символ победы над демонической силой, над могуществом зла и смерти13.

Когда, таким образом, представление о «древе жизни» было перенесено в область церковного искусства, то и самое дерево Креста в том же церковном искусстве тем скорее должно было принять и приняло соответственную тому символическую форму, именно — вид дерева с ветвями, цветами, плодами. Простейший и вместе древнейший вид такого Креста, это — четверо-

конечный крест с расходящимися от его основания двумя ветвями. Таковые кресты изображались на базах и капителях колонн храма и на плитах иконостасной преграды, даже на печатях и пр.

Такое рассуждение Филимонова, очевидно, заканчивается недоумением. Он не разъяснил себе вполне растительного орнамента в нижней части креста — двух ветвей или «двух отрогов», как он выражается, потому что смотрел на предмет односторонне и не давал ему освещения, какое дают памятники восточного искусства. Видя в кресте с драконом при его основании только «победу Христа над дьяволом», он уже никак не мог объяснить себе, почему два дракона в других случаях заменяются двумя ветвями — «отрогами». Между тем крест того и другого типа представляет одно и то же «древо жизни» или один символ, только в разных видоизменениях при поступательном развитии его в искусстве. Если на памятниках Ассирии и Вавилонии, у персов и арабов, при «древе жизни» находятся или два крылатых гения, или два льва и пр., то и у подножия креста, как «древа жизни», могут находиться или две крылатых змеи (драконы), или — вместо них — змеевидные ветви, т. е. змеи заменяются ветками: при этом или змеи изображаются с туловищем в виде ветви или ветви имеют змеиные головы. Именно такой тип креста и есть его среднее или переходное звено от символики восточной к византийской и западноевропейской. Превосходный образчик такого типа Креста «древа жизни» имеется в Тульской Палате Древностей и составляет ее драгоценное достояние весьма изящной греческой (афонской) работы, приблизительно конца XV века. Он украшен как растительным орнаментом, так и весьма многочисленными лицевыми изображениями. Выдающуюся особенность этого креста составляют именно две змеевидные ветви при его основании, т. е. ветви с змеиными головами, с открытою пастью, прилегающие к самому дереву креста. Основание креста непосредственно покоится еще на головах четырех змей, свившихся в одно туловище (что служит рукоятием креста). Змеевидные ветви сплошь покрыты изображениями святых Ветхого и Нового Завета. Символическое значение этого типа Креста совершенно понятно: Крестом Христовым сила ада побеждена, власть дьявола упразднена и вместо смерти насаждена вечная жизнь: и Крест Христов стал, по выражению Церкви, «треблаженным древом жизни», или место лобное.

Такой тип Креста-«древа жизни», очевидно, совмещает в себе орнамент звериной, и растительный, и лицевой, т. е. все то, что было выработано древним Востоком, христианским Западом и собственно Византией для художественного выражения идеи истинного «древа жизни».

Типические черты Афонского креста Тульской палаты Древностей и содержание его отдельных лицевых изображений следующие.

Собственно крест четвероконечный: на трех концах, верхнем и средних, цветы; два подобных же цветка и в двух верхних углах перекрестья; от основания нижнего конца, с обеих сторон, отходят вверх извивающиеся ветви с змеиными головами, их пасти, открытые, с оскаленными зубами, обращены к основанию креста; кроме того, под основанием креста еще четыре свившиеся змеи, с поднятыми вверх головами (по две с каждой стороны).

Поле креста разделано на шесть неравновеликих четырехугольников; в них, а также в цветах и в змеевидных ветвях, как на лицевой, так и оборотной стороне, размещено множество изображений различного содержания, из них главные обозначены греческими надписями.

Лицевая сторона;

В средине — Распятие Христа между двумя разбойниками; справа и слева от Распятого — по одному ангелу; внизу предстоящие: Богоматерь и другие жены, сотник и другие лица. По сторонам Распятия: с одной — воскрешение Лазаря. Примечателен состав лиц; в миниатюре — здесь все событие: вдали — селение, ближе гора и погребальная пещера; пред ней Христос с учениками, у ног Его — сестры Лазаря; за ним около входа в пещеру — иудеи: они открыли вход, отвалив камень вправо; Христос с жестом правой руки обращается и взывает к умершему; Лазарь, поднявшись со своего смертного ложа, появляется уже у входа пещеры; справа от него группа лиц — иудеев в глубоком раздумье под впечатлением чрезвычайного чуда.

С другой — Воскресение Христа, собственно Сошествие во ад: Христос в ореоле Вседержителя, обеими руками выводит прародителей из ада; в глубине ада — два ангела мечами поражают сатану.

Вверху, непосредственно над Распятием — Вознесение Господне. Христос над скалистыми вершинами Елеона, в облаке славы, которое поддерживается двумя ангелами; на склоне горы — Богоматерь и Апостолы в беседе с двумя ангелами.

Внизу, непосредственно под Распятием — Пятидесятница; в Сионской горнице одиннадцать Апостолов сидят в круге с книгами в руках и беседуют; внизу — старец космос (мир), в его руке убрус со свитками (символ вселенской Апостольской проповеди).

Ниже Пятидесятницы — Успение Богородицы: над ложем Богоматери предстоит Христос в ореоле Вседержителя; на левой руке Его младенец — душа Богоматери; за ним сонм Апостолов; вверху — херувим- внизу, у ложа — ангел поражает иудея, стремившегося похитить тело Богоматери.

Внутри цветов: Святая Троица: Бог Отец на высоком престо че; одесную Его Бог Сын; между ними шар с крестом (образ мира); над ним вверху Бог Дух Святый, в виде голубя; между ними справа и слева — два ангела. Это образ всемирного царства Божия, или Триипостасного Божества держава.

Рождество Богородицы: Моление Иоакима, лсбзание его с Анной; рождение Богородицы; услуги повивальной бабушки и пр.

Введение Богородицы: первосвященник отдельно, молящийся, а затем он же, восседая на высоком седалище, принимает Пречистую Деву; над ним сверху снисходит ангел; кроме родителей. Пречистую Деву сопровождают и другие лица с кадильницами и дарами.

На остальных цветах: в правом углу — Исцеление слепого, в левом — Обличение фарисеев по вопросу о подати кесарю.

У основания креста — змеевидные ветви. На правой — сонм святых мужей, пастырей и учителей церкви (с книгами); в конце — евангелист Иоанн с Прохором и орлом — символом его богословского евангелия. На левой ветви — сонм святых исповедниц и мучениц (с крестами); в конце — евангелист Лука, с широким свитком. Кроме того, над каждой змеиной головой также по одному цветку, а в них изображены столпники, — как представители высочайших подвигов воздержания, бдения, поста и молитвы, чем, именно, по слову Спасителя, сокрушается сила дьявола.

Таким образом, змеевидные ветви и ниже их змеи представляют символы ада, сила которого сокрушена силой креста, так что по выражению обычных надписей: место лобное рай, — вместо царства зла и смерти настало царство добродетели и блаженной жизни.

Наконец, вверху и внизу креста — шестокрылые Херувимы, это — образ сил небесных, промышлению коих вверены и небо, и земля, и преисподняя.

Оборотная сторона:

В средине — Рождество Христово: рождение Спасителя в пещере; Поклонение пастырей вифлеемских и волхвов с Востока. По сторонам: Сретение Господне и Крещение Христово. Вверху — Благовещение, внизу — Преображение: Апостолы, восходящие на Фавор, почивающие на переднем его склоне, сходящие с горы; на средней вершине Фавора Христос, беседующий с Моисеем и Илией, предстоящими Ему на соседних скалах.

Ниже Преображения — вход Спасителя в Иерусалим: Христос на ослице, беседующий с Апостолами; пред вратами города толпа народа; одни постилают одежды, другие с соседнего дерева снимают ветви.

Внутри цветов: вверху — Воздвижение Креста, обычного иконографического типа; на правом конце креста — Рождество Иоанна Предтечи; на левом конце — Пир царя Ирода и Усекновение главы Иоанна Предтечи.

Внутри змеевидных ветвей лики ветхозаветных праведников, содержимых в аде до сошествия во ад Христа-Искупителя, поправшего силу ада и изведшего оттоль сих узников от века. В конце правой ветви — евангелист Матфе с ангелом, а в левой — евангелист Марк. Над змеиными головами — Архистратиг Михаил, ангел-покровитель народа Божия, поражающий дьявола в виде человека, и св. Георгий Победоносец, поражающий дьявола в виде змея-крокодила.

В пасти каждой змеи по одному лежащему человеку; это — образ ада. с его жертвами, подобно тому, как это сделано на так называемых Корсунских вратах в храме Софии Новгородской. «Сообразно обыкновению средних веков, — говорит Ф. Адолунг, — дверная рукоять сделана здесь в виде двух змей, соединенных в средине и прикрепленных к огромным львиным челюстям. Но весьма хорошо отделанная львиная голова употреблена здесь и для нравственной цели. В виде пасти, снабженной сверху и снизу ужасными зубами, благочестивый художник представил вход в ад и пятью головами, высовывающимися из оной, означил осужденных на муку разных возрастов и, вероятно, разных состояний. Над сим изображением надпись гласит: ад пожирая грешных.

Кстати должно заметить, что изображение ада в виде пасти льва или змия, проглатывающей грешных, что встречается во многих и разнообразных памятниках искусства, основывается на выразительных словах аллегорического пророчества Исайи о «винограднике возлюбленного».

Рассматриваемый крест, как это очевидно по его рисунку и краткому обзору его иконографии, представляет высокохудожественное произведение. Общая фигура креста — древо, с его ветвями и цветами, ландшафты, здания и отдельные предметы обстановки, сцены и лица исполнены резьбой чрезвычайно тщательно и изящно. Содержание лицевых изображений отличается полнотою, исчерпывающей сюжет. Идея Креста, как «древа жизни», раскрыта в совершенстве богословского сознания, т. е. начиная с Предвечного Совета — Св. Троицы и кончая всемирным прославлением Креста — Воздвижением. Символика глубоко традиционна и весьма выразительна. Иконография, сохраняя строго церковный византийский, точнее, афонский (большею частию миниатюрный) стиль полна одушевления и выразительности как в позах, так и в движениях отдельных лиц.

Как ни прекрасен этот Афонский крест с змеевидными ветвями как произведение искусства, как ни содержателен он как символ идеи «древа жизни», однако и он не исчерпывает этой идеи во всей ее полноте или целом объеме. Ведь Крест Христа лежит в основе жизни всего мира, — всей Церкви: все народы, племена и отдельные люди суть ветви, ветки и веточки одного ствола — древа Креста Господня, — то малые и тощие, то жизненные и цветущие и никогда не увядающие. В Ветхом Завете Пророк Иезекииль изображает благополучие избранного народа Божия, возвращающегося из страны изгнания в землю обетовэния, а вместе с тем предызображает и вечную Церковь Христову под видом вертограда Божия, вечно цветущего и плодоносного. «У потока, по берегам его, — говорит Пророк, — с той и другой стороны будут расти всякие дерева, доставляющие пищу; листья их не будут увядать, и плоды на них не будут истощаться; каждый месяц будут созревать новые, потому что вода для них течет из святилища; плоды их будут употреблены в пищу, а листья на врачевание. Соответственно этому и Спаситель представляет Себя единой виноградной Лозой, а Своих учеников и всех верующих ветвями этой Лозы или единым вселенским виноградником. В том же смысле и св. Фруменций, Апостол Абиссинской церкви, в речи «О домостроительстве Господнем» добрых христиан называет деревьями: «мы древа, братия, стоящие на поле Господнем; Господь же наш земледелец». И, замечает Фруменций, если не все приносим одинаковые и богатые плоды, то все же ни одно дерево не остается совсем бесплодно. Подобно тому, говорит блаженный Иероним, «что люди, в различных положениях своей жизни, подобны различного рода деревьям; каждый должен приносить плоды по роду своему и не должен искореняться вихрем горестей». Все такие библейские представления нашли себе выражение в памятниках христианского искусства. Но для выражения величайшей идеи всемирной церкви Христовой нужен такой символ, который бы обнимал всю эту идею, — представлял бы собой всю мировую Церковь. Таким символом может быть только храм в виде Креста, с символическим изображением в нем «древа жизни».

Что идея Креста, как «древа жизни», присуща церкви-храму, на это указывают многие памятники именно в самых храмах. Так, изображение крестного древа с разветвляющимся нижним концом встречается на стенах храмов, на древних иконостасных преградах, на алтарных апсидах и пр. во многих греческих, кавказских и крымских храмах и базиликах Херсонеса Таврического. В особенности примечателен такой крест-«животворящее древо», иссеченный на алтарной апсиде в пещерной церкви св. Климента в Инкерманском скиту в Крыму. Ветвистый крест — «древо жизни» весьма нередко также помещается на главах древних русских храмов над главным куполом. Но превосходный выразитель идеи Креста, как «древа жизни» мировой церкви, это именно древнейший крестообразный храм Херсонеса Таврического, открытый в 1902 году.

Относительно убранства храма можно судить по некоторым очень немногим остаткам. Прежде всего, по сохранившимся остаткам фресок в разных местах храма, очевидно, что он весь был расписан изображениями святых в рост. К сожалению, не осталось ни одного цельного изображения. Так, на стене северной части этого храма-креста осталась фреска с тремя фигура

ми, от коих сохранилось только так называемое доличное и при нем — отрывок греческой надписи. Затем, на стене южной части того же храма-креста сохранилось два отрывка надписей (греческой и, вероятно, грузинской). Наконец, при очищении мозаичного пола от мусора, на самой средине (на перекрестье) храма найдена фреска с изображением лика, упавшая, вероятно, с купола. Она представляет собой лицо без бороды, волосы на голове густые, разделяются прямым рядом на две равные части, над челом характерная косичка. Изображение окружено нимбом. Это, вероятно, лик Христа-Еммануила.

Наконец, самая замечательная часть этого храма это его мозаичный пол. Мозаика заполняет средину и три конца здания — северный, западный и южный. Она выполнена мраморными квадратиками четырех цветов — белого, черного, розово-красного и светло-желтого, из коих, кроме белого, все местные. Рисунок мозаики сложный, симметрически расположенный и отчетливо выполненный, представляет большую вазу, из коей из одного корня выходят на две стороны две гибко вьющиеся и сплетающиеся ветви, оканчивающиеся или цветами, или плодами, или четвероконечными византийскими крестиками. Около вазы, под ветвями, с двух сторон — два павлина, по одному с каждой стороны, а в кольцах ветвей разные птицы — орел, голубь, утка, — и даже рыба и пр.

Если принять во внимание сходство этого рисунка в общих чертах с известным уже символическим «древом жизни» и то, что рисунок подобной вазы с ветвями, цветами и плодами, а также изображение павлинов встречается как в мозаиках на полах, так и — что особенно примечательно — на мраморных плитах иконостасной преграды в базиликах Херсонеса26, то должно полагать, что такой рисунок и сам по себе и в особенности в сочетании с крестообразным планом храма несомненно имеет символическое значение. Но — какое?

Что касается дерева — двойной, нежно вьющейся ветви с птицами и пр., то этот образ соответствует пророческому изображению Мессии и Его царства у Иезекииля: «Так говорит Господь Бог, — возвещает Пророк, — и возьму Я с вершины высокого кедра и посажу; с верхних побегов его оторву нежную отрасль, и посажу на высокой и величественной горе. На высокой горе Израилевой посажу его, и пустит ветви, и принесет плод, и сделается величественным кедром, и будут обитать под ним всякие птицы, всякие пернатые будут обитать в тени ветвей его». Такая полнота и неистощимая сила этого «древа жизни» будет потому, что «вода для него потечет из святилища», как говорит Иезекииль в другом своем пророчестве о том же. Весьма примечательно, что соответственно этому пророчеству Иезекииля, при самом этом крестчатом храме, из-под юго-восточной его стены, т. е. прямо из-под святилища, вытекает источник, обильный пресной водой, несмотря на то что холм, на котором стоит храм, находится в самой вершине морской (Карантинной) бухты. Для этого источника сделан хороший колодезь, иссеченный в каменистой почве холма. Очевидно, как эта интересная деталь, точно соответствуя словам Пророка, отлично дополняет глубокий смысл символики всего храма, с его мозаичным изображением «древа жизни».

Из числа многих и разного рода птиц, витающих под тенью широколиственных ветвей, представляемых рисунком мозаики, особенно примечательны два павлина на двух сторонах при основании ветви. По указанию Блаженного Августина, папы Гонория и др., павлин в христианском искусстве имел несомненно символическое значение. Как символ, павлин встречается здесь очень рано и является образом самобытного света, отсюда — просвещения, возрождения к светлой жизни (в крещении), — весны, воссоздания природы, воскресения и вечной блаженной жизни. В таком именно значении он встречается в постенной живописи катакомб, в мозаиках базилик, в баптистериях, на саркофагах и пр. и в разных местах — в Риме, Неаполе, Равенне, как и в Херсонесе. Отсюда понятно, почему образ павлина является в изображении рая в виде сада, как на стенописи в «усыпальнице пяти святых» в Сан-Сотере27. Примечательно, что здесь, при основании дерева, именно не один, а два павлина, и только два, — так, как при «древе жизни» два крылатых гения у ассириян и вавилонян, два льва — у персов и арабов, два дракона на памятниках Византии.

Ввиду всего этого следует признать, что в мозаике Херсонесского крестчатого храма (может быть, и баптистерия), и притом над катакомбами, изображение двух павлинов, с двух сторон многоветвистой и двойной ветви, означает просвещение и возрождение к духовной жизни на земле, а также и воскресение умерших, с их телами, для вечной жизни. — сугубой благодатью Нового Завета. А самый храм-крест, в пределах стен коего заключается это изображение, находясь именно здесь, над катакомбами многих блаженно почивших, представляет собою величественный символ единого мирового «древа жизни», — животворящего Креста Господня, объемлющего своей непобедимой и непостижимой силой всех, всяких и всюду сущих членов Церкви Христовой — живых и умерших, небесных, земных и преисподних.

И не здесь ли было место страданий херсонесских христиан-мучеников? Не этот ли собственно холм был Голгофой древнего Херсонеса и Тавриды? Не здесь ли впервые возблестал свет Христов и для самого Херсонеса?

Так знаменательно теперь это недавнее открытие здесь этого древнейшего креста.

Судить собственно о древности как самого крестчатого храма и некоторых его пристроек, так и сущих при нем катакомб, есть значительно твердые основания. В катакомбах находились во множестве монеты только IV века, в крестчатой части храма — монеты разных времен, а в диаконнике, в известковом цементе, найдено 14 монет императора Юстиниана; следовательно, катакомбы здесь несомненно существовали в IV веке, а крестчатый храм, может быть, построен над ними позднее, однако не позднее конца VII века. За это в некоторой мере ручается мозаичный рисунок «древа жизни», помещенный на полу храма: в этом рисунке, в числе прочих предметов, неоднократно встречается изображение креста; между тем в VII веке Шестой Вселенский (Константинопольский) собор (680—692 гг.) строжайше запретил изображать крест на земле — на полу, что потом подтвердил и разъяснил известный толкователь соборных правил Вальсамон.

Так, среди развалин, в пределах древнего и священного Херсонеса Таврического, в 1902 году открыт древний храм в виде креста, с прекрасным мозаичным символом «древа жизни», в самых недрах его и над катакомбами херсонесских христиан. Вот величественный и всеобъемлющий образ идеи всемирного Царства Христова, во внутреннем единении со Христом представляющего единое, всемирное, истинное «древо жизни».

Местонахождение этого знаменитого памятника христианской древности здесь, в Херсонесе, особенно примечательно: ведь в этом священном городе получила первоначало своей духовной жизни великая ветвь древа Вселенской Церкви Христовой — Православная Русская Церковь: в церкви- базилике этого града просвещен светом благодати и восприял крещение великий князь Киевский Владимир, глава славяно-русского народа, просветивший потом свой родной народ и приобщивший его ко Христу, так прививший его к единому истинному «древу вечной жизни».